Статьи, выступления


Наша веха

Война коверкает не только людские судьбы, но и умы. Такой крен в умах, порой и аберрацию нравственного чувства наших современников наблюдаем мы сегодня. Утомительно однообразно и пошло звучат застольные речи о «светлой памяти погибших», не менее однообразны и пошлы теле- и радиопередачи, с их стилевой безвкусицей, с набором не первой свежести, до дыр затасканных оборотов, метафор, конвейерный способ подачи судеб защитников Родины... И на книжном рынке такое же удручающее положение. Создается впечатление, что многими движет нездоровый дух состязательности: каждый считает себя обязанным «внести лепту» в «сохранение и увековечение». Желание похвальное, если бы не делалось все так бездарно и безвкусно, ведь порой молчание больше говорит о глубине и накале чувств, чем речи и фолианты. Но многие, чьи духовные и умственные изъяны скрыло бы молчание, «не могут молчать».
Все это – признаки недомыслия, нравственной незрелости, иногда даже откровенной спекуляции и лжи.
Перефразируя известное высказывание Честертона, можно сказать, что наши историки и, шире, интеллигенция существуют для того, чтобы обслуживать прошлое. Культ истории, прошлого, утвердившийся у нас, имеет негативные последствия, поскольку мешает восприятию настоящего и движению к будущему. Фетишистское отношение к прошлому приводит к тому, что мы проецируем его на будущее и в своем движении вновь встречаемся со своим прошлым, хотя в других одеждах. Отчасти этим и объясняется дурная повторяемость некоторых моментов нашей истории, когда, скажем, события последнего десятилетия так напоминают события 10–20-х годах нашего века. Речь, разумеется, не идет о том, чтобы предать прошлое забвению. Историю нужно изучать, исследовать, освещать непредвзято, и объективно, но историей, прошлым нельзя жить. Мы же пытаемся именно жить прошлым. Но жить прошлым невозможно, прошлое уже прошло.
Характерна в этом отношении ситуация с грузино-абхазской войной. Она стала объектом культовых славословий. Но не в этом нуждаются герои и жертвы прошедшей войны и не в этом будут нуждаться последующие поколения. Реальный, сложный, неоднозначный опыт войны нигде не отражен, за исключением разве что отдельных ее фрагментов. Это приведет к тому, что, когда через некоторое время схлынет волна победного угара, у нас на руках ничего не останется. Нынешняя книжная и телевизионная продукция в основной своей части канет в Лету, а смысл и содержание перенесенной нами трагедии так и не будут осмыслены и осознаны. Прошлое надо не обслуживать, не славословить или проклинать, а изучать и понимать, тогда появится возможность, что оно не повторится.
В последнее время появилась тенденция послевоенному неблагополучию, всеобщему падению нравов противопоставлять высокие идеалы предков и их человеческую безупречность. Оказывается, нами начисто утеряны благородство, правдивость, неподкупность наших предков. В доказательство приводятся примеры из легенд. Такого рода аргументы просто несостоятельны. Нет сомнений, что наши предки имели понятия о чести, достоинстве, великодушии, порой даже следовали им. Но это не было так уж повсеместно распространено, как некоторые пытаются представить. Реальность, переходя в народную память, всегда корректировалась народным идеалом, приобретала черты недостижимого, но так желанного образца. Не надо путать искусство с жизнью. Делать на основе легенд вывод о нравственной деградации, моральной ущербности нашего времени, по меньшей мере, не верно. Мне думается, что доблесть любой прошлой войны за свободу, качество этой доблести, и доблесть современной войны одинаковы. Нынешняя война стала более жестокой и беспощадной, но в этом человек виноват и не виноват. Виноват, ибо жестокость и беспощадность современной войны – это результат научных и технических достижений цивилизации: разрушительная мощь современного оружия напрочь отметает побасенки о «рыцарском поведении и снисхождении к поверженному врагу». Но человек и не виноват, ибо ему и в этом случае удается сохранить свое человеческое лицо, свою приверженность высоким идеалам чести, свободы, любви. Надо немного знать историю, чтобы еще раз убедиться, что зло вековой давности такое же зло, как и нынешнее, и добро тоже остается таким же добром. Может быть изменились формы, но суть осталась. Думается, человек еще не потерял нюха в отношении добра и зла, он еще способен распознавать их.
Слышатся речи и о гибели культуры. Нельзя, как мне кажется, говорить о гибели культуры вообще. Можно говорить лишь о смене, чередовании форм, что обычно апологетами уходящей культуры обобщается до вселенских катастроф. Если традиционная абхазская культура в ее патриархальных фермах уходит с исторической сцены, то таков закон времени. Мы находимся на таком изломе нашей истерии, нашей культуры. В патриархальных традициях, в характерах и образе жизни наших дедов и прадедов было действительно немало хороших и привлекательных черт, которые сейчас утрачиваются: некая здоровая незамутненность, ясность народного духа, близость к природе, больше бескорыстия, отсутствие суетности, скромность и сдержанность. Но, во-первых, представляется, что лучшие духовные качества прошлых поколений можно сохранить и в новых условиях, в изменившемся мире. Преждевременно было бы делать вывод, что раз меняются формы жизни, то безвозвратно утрачивается и то, что мы, абхазы, привыкли считать лучшей сутью своей духовной организации. А, во-вторых, сентиментально обращать взор в прошлое и бессмысленно и бесполезно.
В сравнительно недавно появившейся книге филолога В. Цвинариа «Автоинтервью» дана давно назревшая попытка осветить духовную ситуацию современности. Эта книга весьма симптоматична, в особенности тем, что во многом выражает менталитет нашей интеллигенции. Круг поднятых в ней проблем и вопросов широк и заслуживает отдельного разговора. В данном случае хотелось бы затронуть только один момент из «Автоинтервью», на котором следует особо остановиться, поскольку он характерен для умонастроения большей части нашей интеллигенции.
Обозначив в своем труде обширный комплекс насущных проблем, указав на многочисленные опасения и тревоги нашего времени, В. Цвинариа прошел, к сожалению, мимо одного очень важного звена – как должен вести себя отдельно взятый человек в этом «шумном и яростном» мире. У В. Цвинариа везде речь идет либо о Ельциных, Шеварднадзе, Гитлерах, либо о массах, толпах, народах. За всем этим нигде не видно отдельного человека. Он бесследно исчезает в общих понятиях народа, массы, государства, не выступает в своей неповторимости и своеобразии. И это обстоятельство наталкивает на более широкое обобщение. В нашем обществе как простой народ, так и интеллигенция имеют слабое представление об этике персональной ответственности и знают только обычаи и нормы поведения, по отношению к которым этика играет подчиненную роль. Нравственно и этично то, что совпадает с существующими обычаями и нормами, причем сами эти нормы и обычаи предполагаются чем-то неизменным и постоянным. Главенство, примат обычаев и норм поведения, которые по сути являются общественными установлениями, приводит к тому, что личное, персональное мнение, взгляд, мировоззрение признаются у нас истинными в той мере и степени, в какой они санкционированы обществом и господствующим мнением. Этика, предполагающая безусловность и примат человеческой личности, достоинства и уважения отдельного человека, может в этом случае выполняться только, если она признается господствующими установлениями и входит в их состав. Но ее опоры в данном случае очень шатки. Этика становится обусловленной, санкционированной, хотя она не должна быть такой. В описанной ситуации это обстоятельство выражается в том, что, попросту говоря, условием того, чтобы я был хорошим, нравственным, является то, чтобы и вокруг все были такими же. Если в окружающем мире требования этики не соблюдаются, то и я могу стряхнуть их с себя. Именно это у нас сейчас происходит. Многие теряются, не понимая, почему вокруг столько неблагополучия, так много людей столь низко пали, потеряли человеческий облик.
В результате разрушительной войны господствующим типом поведения постепенно стало воровство, стяжательство, вседозволенность. И в этих условиях многие люди, которые при иных обстоятельствах оставались бы порядочными людьми, тоже становятся стяжателями и ворами, так как они не находят санкцию для своей порядочности вовне, поскольку вовне, в обществе, господствует другой тип поведения. Одна из причин нынешнего неблагополучия состоит в этом, в недостаточной внедренности этики персональной ответственности, для которой не требуется никакой санкции от общества, власти и государства. Она самодостаточна. Тот, кто воспитан на ее основе, говорит себе, что если даже весь мир вокруг будет населен одними негодяями, это не оправдывает моего собственного негодяйства. Я не могу в оправдание своей низости показать на других и сказать, мол, смотрите, вот они низкие, поэтому я тоже низок.
В нашей культуре наступает, должна наступить эпоха индивидуального творчества, эпоха персональной ответственности, личного, никем и ничем несанкционированного выбора. Мы перестанем быть серой массой, мы становимся «разноцветными». Становимся самими собой, это так легко и трудно – быть собой! Для этого, хотя бы для начала, надо перестать быть кем-то: «французами Кавказа», «кавказской Швейцарией» и т.д. Надо перестать бездумно повторять эти слова и еще кичиться ими. Между прочим, именно в войну мы были собой как никогда, и мы не должны прекратить этого, начатого в войну, движения к себе, если даже благодушие, самоуспокоенность, душевная леность мешают часто.
Но прежде всего надо избавиться от примата политики, преклонения перед общим в ущерб частному, индивидуальному, от примитивно понимаемой идеи государства как некоего нерушимого единства, так как это приводит к монополизму во всех областях жизни – в экономической, социальной и духовной сферах. Только свободный от всего этого человек может построить нормальное общество. Эмансипация от политики и примитивно понимаемой идеи государства неизбежна и необходима, если мы хотим иметь достойную жизнь.
Известно высказывание Канта, который на вопрос, что такое просвещение, ответил: «Имей мужество пользоваться собственным умом!» И определил это как признак зрелости, зрелого человека. Совсем не случайно Кант употребил слово «мужество». Для пользования собственным умом нужно именно мужество.
Такого рода мужество надо растить и воспитывать в себе. Традиционно мы знаем, ближе всего знакомы с одним только видом мужества – мужеством на поле брани. Героизм абхазов носит по преимуществу батальный характер. Другие виды героизма и мужества – мысли, свободы, самоотречения, труда – у нас не культивируются, хотя примеры некоторых из них можно привести. Ведь как иначе можно охарактеризовать жизненный путь Дмитрия Гулиа, как не мужество труда.
Но вот чего у нас катастрофически не хватает, так это мужества пользоваться собственным умом. Дело в том, что ум дан каждому, но не каждый им пользуется. По Канту это признак несовершеннолетия. Человек, не пользующийся собственным умом, естественно, руководствуется мнениями и суждениями других людей. От себя добавим, что с этим связана и проблема глупости. Очень интересно писал об этом протестантский теолог Дитрих Бонхеффер: «Известно, что глупость не столько интеллектуальный, сколько человеческий недостаток. Есть люди чрезвычайно сообразительные и тем не менее глупые, но есть и тяжелодумы, которых можно назвать как угодно, но только не глупцами. С удивлением мы делаем это открытие в определенных ситуациях. При этом не столько создается впечатление, что глупость – прирожденный недостаток, сколько приходишь к выводу, что в определенных обстоятельствах люди оглупляются или сами дают себя оглуплять. Мы наблюдаем далее, что замкнутые и одинокие люди подвержены этому недостатку реже, чем склонные к общительности (или обреченные на нее) люди и группы людей. Поэтому глупость представляется скорее социологической, чем психологической проблемой. Она не что иное, как реакция личности на воздействие исторических обстоятельств, побочное психологическое явление в определенной системе внешних отношений. При внимательном рассмотрении оказывается, что любое мощное усиление внешней власти (будь то политической или религиозной) поражает значительную часть людей глупостью. Создается впечатление, что это прямо-таки социологический и психологический закон. Власть одних нуждается в глупости других. Процесс заключается не во внезапной деградации или отмирании некоторых (скажем, интеллектуальных) человеческих задатков, а в том, что личность, подавленная зрелищем всесокрушающей власти, лишается внутренней самостоятельности и (более или менее бессознательно) отрекается от поиска собственной позиции в создающейся ситуации. Глупость часто сопровождается упрямством, но это не должно вводить в заблуждение относительно ее несамостоятельности. Общаясь с таким человеком, просто-таки чувствуешь, что говоришь не с ним самим, не с его личностью, а с овладевшими им лозунгами и призывами. Он находится под заклятьем, он ослеплен, он поруган и осквернен в своей собственной сущности. Став теперь безвольным орудием, глупец способен на любое зло и вместе с тем не способен распознать его как зло. Здесь коренится опасность дьявольского употребления человека во зло, что может навсегда погубить его».
Если попытаться найти образы, символизирующие наше время, то надо открыть «Песню о скале» Баграта Шинкуба. Я имею в виду образы Нахарбея Чачба и князя Шабата. Если читатель помнит, Нахарбей воплощает в себе новоявленного хозяина жизни, капиталиста, «философия» которого выражена в словах, обращенных к Шабату: «Всё, поверь, покупается, мой дорогой». На собственном корабле он отправляется в Акву:
«И на палубе гордо стоит Нахарбей, сам сиятельный бей, не какой-то плебей! Князь, хозяин, набитый деньгами сундук... Стиснул тонкую талию черный сюртук».
Шабат представляет собой его противоположность. Если Нахарбей наглый и циничный стяжатель, то Шабат честен и справедлив, но беден и весь погружен в прошлое, затеял археологические раскопки и как манны небесной ждет, когда отроют доспехи предков («словно судьба всей Абхазии – в этом дряхлом старье, поржавевшем и ветхом»), в то время как его хозяйство благополучно разваливается.
Эти два образа обозначают два типа людей и в нынешней Абхазии, с той только поправкой, что у наших Нахарбеев талии отнюдь не тонки и происхождения они не благородного. В Абхазии встречаются, конечно, и другие типы, но именно эти два определяют ее сегодняшнее лицо. Причем Шабат для меня символ интеллигенции, в смысле ее постоянной обращенности в прошлое и неумения думать реально и актуально.
Но нам нужны не постоянная обращенность в прошлое и не погоня за наживой, а новая, достойная человека жизнь. У нас есть шанс, который надо использовать. Второй раз он может не выпасть.

(В соавторстве с Абесаломом Лепсая. Бюллетень фонда «Гражданская инициатива и человек будущего» «Перспективы, 2», 1997 год.)

_________________________________________


Слово непреходяще

Года не прошло, как умер Славик Читанаа. Славик, будучи поэтом, к слову относился с особым трепетом и почтением. Он не умел, не был расположен иначе, другим орудием выразить то, что он увидел и прочувствовал в этой жизни, что его томило и радовало, повергало в отчаяние и возносило к небесам. В поисках точного слова он провел отпущенное ему время, ибо точное слово – синоним истины и бессмертия.
Зная отношение Славика к слову, я в затруднении: как назвать то, что он был, а теперь его нет. В словосочетании «он умер» есть окончательность, безысходность приговора; во всяком случае, сегодня мы так прочитываем его. Хотя соответствующее абхазское выражение «дыпсит» можно объяснить и так: стал душой. То есть скинул бренное тело и превратился в чистую душу, без примеси плоти.
Другое абхазское выражение – «переменил мир» – скорее самоутешительное, метафора. А может, глубинную правду бытия прозревающее?
Мне хотелось бы верить в последнее, но все же, не зная, как назвал бы сам Славик – в той запредельной непостижимой дали, куда он ушел – то, что с ним произошло, я, смиренный бессилием слов, горько говорю «он умер». И хочу вспомнить, каким увидел я его, когда он жил.
Абхазскому поэту всегда было трудно. Трудность эта специфическая, она вытекает из всего строя нашей жизни, нашего прошлого и настоящего. Отсутствует долгая литературная традиция; словесность, при всех достижениях советского периода, лишь становится частью культурного самосознания нации. На поэта все еще смотрят как на диковинное существо, умеющее складывать слова в звучные рифмы. И что уж никак нельзя прощать – он предается этому совершенно бесполезному занятию в одиночестве, «в отрыве от народа».
Отношение общества к поэту все еще замешано на любопытстве и пренебрежении, если не презрении. Поэт во все времена был изгоем, низам, широким массам он чужд, верхи его опасаются и недолюбливают. Наши поэты не избегли этой участи, хотя на первый взгляд все вроде бы держалось и держится поныне в рамках приличия – и широкие массы, и верхи улыбаются поэту, иногда даже хлопают ему.
Славику в этой атмосфере обреченности и непризнанности поэта – если поэт по счастливому стечению обстоятельств не присовокупил к своему призванию какую-нибудь громкую чиновничью должность, – естественно, жилось нелегко. Крест абхазских писателей – жить литературой, а зарабатывать на жизнь посторонним делом – и его не миновал. Он успел издать всего три тоненьких сборника. Но это были настоящие стихи, настоящая поэзия.
Я не помню, чтобы он когда-нибудь жаловался на трудности творческого характера. Здесь он никого не впускал в себя. Он верил в свою работу и делал ее неспешно, без суеты. Славик как-то говорил: какое счастье, что наши книги рано или поздно расходятся, у нас есть читатели. Это было давно, лет двадцать тому назад, тогда вся наша литература находилась на подъеме. С тех пор многое изменилось; сегодня наша словесность переживает не самые лучшие времена. Славик после войны так и не издал ни одной книги, хотя стихи продолжал писать.
Свое одиночество поэта он возмещал теплом семейного очага. Славик был семейственным человеком. Наверно, потому, что вырос в большой и дружной семье. Своих братьев и сестер он любил самозабвенно, такое же отношение было у него к отцу и матери. А когда он женился и у него самого появились дети, чувство семейственности в нем стало еще объемнее, пронзительнее. Об успехах своего сына в рисовании или научных достижениях брата Савелия он говорил с гордостью за них, с выражением безграничной радости на лице.
Так же он относился и к успехам других. Талант он распознавал сразу и умел искренне порадоваться ему. Помню, как-то в 1984 году, кажется, осенью, я застал у него в кабинете – тогда редакция журнала «Искусство Абхазии», в которой он работал, располагалась по ул. Лакобы, в картинной галерее, на втором этаже – серьезного, молчаливого молодого парня. Когда он ушел, я спросил, кто это был. Славик просиял и восторженно сказал, что это – «Анатолий Лагулаа, очень одаренный начинающий поэт».
Так было всегда, когда он встречал что-то оригинальное, стоящее, неподдельное.
Я думаю, сама тайна талантливости восхищала и изумляла его, тайна эта была для него источником радости, она примиряла с жизнью, с ее неурядицами и несправедливостями, облегчала ее ношу.
Славик обладал нетривиальным литературным вкусом, его суждения были интересны, я бы сказал – провокационны. Его наблюдения над нашей литературной жизнью, некоторыми ее фигурантами, их творчеством были точны и убийственны. Жаль, что он не писал критических статей, обзоров. Это вряд ли бы остановило бумагомарание иных, но бесспорно стало бы яркой страницей в нашей критике.
Но это было в его характере: он избегал всего публичного. У него было настороженное, недоверчивое, я бы сказал, опасливое отношение ко всему, что шумело и суетилось в форме коллективных дел. Я думаю, это помогало ему сохранять внутреннюю свободу, уберегало от нежелательных контактов с общественными деятелями, к большинству которых он относился скептически, если не презрительно. Может, слово «презрение» не совсем подходит. В презрении есть доля злобы и ненависти, Славик же над «активистами» попросту смеялся. Мы с ним как-то составили список наших известных деятелей, исходя из нами же придуманного «эталона ослинности». Многие из признанных украсили этот список; а мы смеялись от души, вспоминая дела и высказывания того или иного из них. В конце мы нашли, что все они по-своему забавны, даже интересны, главное, непохожи друг на друга, хотя и «эталонные», и жизнь без них была бы скучнее.
Славик иногда читал близким друзьям пародии и шаржи, которых он написал немалое число. Все они искрятся остроумием и каким-то добрым отношением к пародируемому. Последнее как бы жанру не очень свойственно, а может и противопоказано, тут изначально предполагается некоторая пристрастность на грани злобствования по поводу чужих неудач и глупостей. Но Славику удавалось подать шаржируемого чаще в плоскости чистого юмора, а не злой сатиры. Мне думается, это было вызвано не столько особенностями его неординарного характера, чаще колючего, едкого, чем благодушного, всепрощающего, сколько накопленной с годами мудрости и терпимости. Последние его произведения в этом жанре, которые он мне читал, полны искрометного юмора, неожиданных и смелых находок, и рисуют эпоху и некоторых ее героев уничтожающе точно.
Своими проделками, часто на грани дурачества, он отличился еще в школьные годы. Еще тогда у него сложилась репутация несерьезного человека. Это, конечно, была обывательская оценка его личности. При всем своем глубоко трагическом мироощущении, он все же был веселым человеком, любил шутку, смех, застолье. И те, кто считал его несерьезным человеком, не знали его поэзии, а видели только его внешнюю сторону. Но, думается мне, и самому Славику такая маска была по душе, она избавляла его от лишней траты сил – какой спрос с несерьезного человека! – на соблюдение всех тех формальностей, которыми обрастает наша жизнь.
Учился он, как и я, в знаменитой школе-интернате № 1. Он сидел на четыре класса старше меня, потому до нас рассказы о его проделках доходили в обрамлении легенды. Как большинству поэтов, математика ему давалась с трудом, а учителем был строгий-престрогий Харлампий Кузьмич Спиранти, грек по национальности, который говорил: «Зевс знает математику на пять, я – на четыре, а вы все – на три!» Славик, из-за своего равнодушия к самой точной из наук, был, разумеется, на плохом счету у учителя, который придерживался принципа великого математика Гильберта, раз обронившего о своем бывшем ученике: «Он стал поэтом, потому что ему не хватало воображения, чтобы стать математиком».
И вот как-то раз Славик решил отомстить. В самом начале урока он влез в окно и спустился по карнизу и водосточной трубе на первый этаж, что было небезопасно. Потом поднялся по лестнице и постучал в дверь класса. Харлампий Кузьмич отворил дверь, поругал его за опоздание и впустил. Славик опять незаметно влез в окно и спустился на первый этаж. Поднялся и постучал в дверь. Учитель открыл дверь и впустил его, но уже с некоторым сомнением – Харлампий Кузьмич, как и все ученые люди, был малость рассеянный, наверняка не мог вспомнить, в который раз он впускает этого пострела Читанаа. Во всяком случае, кое-какие подозрения у него закрались. Славик проделал ту же операцию в третий раз, чем окончательно смутил Кузьмича. Но он в конце концов догадался, какую злую шутку сыграл с ним Читанаа, гневу его не было предела.
Разразился большой скандал, дошло до высшего начальства. Мудрая Лейла Николаевна Ачба, наш директор, сказала: «Оставьте его в покое, он – поэт».
Видимо, в поэте больше, чем в ком-либо другом, заложена потребность быть особенным, ни на кого не похожим. Во всяком случае, именно поэту достает мужества свою особенность демонстрировать в открытую, приводя в ужас и ярость обывателей. Условности общества, священные и обязательные для подавляющего большинства его членов, тесны для поэта, они его душат, в затхлой атмосфере его натура не может проявиться во всей полноте, и он провоцирует реальность, чтобы услышать ответы на мучающие его вопросы.
В молодости одного лишь поэтического творчества недостаточно ему, и он «бесится», и не только потому, что «молодость должна перебеситься». Поэт бесится по-своему, я бы сказал, опасно для жизни, на грани фола. Он ставит под сомнение самое священное – духовные устои общества. Поэту это никогда не прощается. И если поэтов в последнее время открыто убивают редко, то втихую, через сплетни и наветы, перекрывая кислород, убивают всегда. И не только невежды прилагают к этому руку. Так называемые собратья по перу выказывают в этом «благородном» деле особое рвение, понуждаемые цеховой солидарностью.
В жизни Славика было много недоброжелательства и подножек со стороны мелких завистников, весьма далеких от поэзии, но мнящих себя поэтами. Все это доходило до него окольными путями, он болезненно переживал, реагировал бурно: сказывался темперамент спортсмена – ведь он в свое время занимался боксом и всегда умел постоять за себя.
Славик до самозабвения любил книги, относился к ним трепетно. Читатель он был редкостный, первоклассный, начитан был широко, мировую литературу знал хорошо, особенно поэзию. А любимых поэтов мог цитировать часами. У меня всегда было ощущение, которое так и не успел проверить, что он знает наизусть всего Баграта Шинкубу, как и Иуа Когониа. Во всяком случае, лучшие абхазские стихи он знал, в этом нет сомнения. Они всегда были с ним, жили в нем.
Четырьмя годами раньше ушел Даур Зантария. Ему не было и сорока восьми. Еще раньше – Мераб Читанаа. И Даур, и Мераб, и Славик не дотянули до полувекового рубежа.
Бродский в сорок жаловался, что он слишком долго живет. По накалу и объему пережитого и осмысленного он был много старше своего возраста, и этот возраст уже был для него неподъемен, было неподъемно знание, приобретенное за свою жизнь. На земле он уже выполнил свое назначение, и ему пора уходить, а он все задерживается. Может, Бродский считал, что каждый умирает в свой срок. Для нас, привыкших жить пустыми надеждами и самообманом, это звучит несколько жестоко и цинично, хотя его слова можно объяснить совершенно по-другому.
Я не хотел бы говорить, что Даур, Мераб и Славик умерли в свой срок – это нам неведомо, но что они умерли не молодыми – в этом я уверен. Они слишком много чувствовали, слишком много пропустили через свои сердца, чтобы соответствовать своим паспортным данным. Раньше об этом говорилось так: они сгорели. Теперь, в наш прагматичный, беспощадный и эгоистичный век, век чистогана и личного успеха, вроде старомодно так говорить – не поймут, не поверят, обвинят в высокопарности, обсмеют. Но выражение это точно передает смысл их судьбы: они сгорели. Сгорели, чтобы немножко больше света было вокруг нас, в нас.
В каждой судьбе есть своя логика, и каждый человек в глубине души таит знание своего удела. В иные минуты оно выплывает на поверхность сознания, и человек ясно видит то, что его ждет. Поэты особенно прозорливы в этом знании. Многие из них оставили нам поразительные строки, в которых предсказали свою смерть. Один эпизод, связанный со Славиком, я отношу к тем мистическим сцепкам судьбы, которые хоть на миг приоткрывают перед нами неуловимую тайну существования.
Лет несколько тому назад, еще до войны, Славик посоветовал мне прочитать роман испанского писателя Мигеля Делибеса «Пять часов с Марио». О романе он говорил с неподдельным волнением, так говорят обычно лишь о чем-то очень дорогом, близком. Было очевидно, что роман произвел на него сильное впечатление.
Тогда как-то не получилось прочитать его. Недавно, уже после смерти Славика, я, перебирая свою библиотеку, наткнулся на него, вспомнил совет Славика и начал читать. Главный герой этого замечательного во всех отношениях произведения умирает в 49 лет. Как умер и сам Славик. Не провидел ли он при чтении этой книги свою собственную судьбу?
За неделю до смерти мы с Анатолием Лагулаа зашли проведать его. Он спал. Родные его были нам рады, но все же чувствовалось, что он плох, и им больно, что друзья увидят его в таком состоянии.
Мы ушли, не дождавшись, пока он проснется. Увидеть Славика беспомощного, сраженного недугом, терпящего поражение в поединке со смертью у меня не хватило бы мужества. Пусть он останется в памяти полным жизни, смеющимся, сильным духом и телом.

2005
(Газета «Эхо Абхазии», 2005 год.) 

_________________________________________


С верой в будущее

Абхазская литература в контексте событий последнего двадцатилетия

Развал СССР, последовавшие за ним деструктивные процессы на постсоветском пространстве не миновали и маленькой Абхазии. На её благодатную землю пришла беда. На некогда всесоюзном курорте, куда приезжали отдыхать миллионы людей со всех концов великой страны, заполыхал пожар войны.

Грузино-абхазская война 1992–1993 годов нанесла Абхазии не только огромный материальный и человеческий урон, но и тяжёлый удар по её культуре. Были сожжены Абхазский институт языка, литературы и истории им. Д.И. Гулиа, Государственный архив. Сгорели уникальные документы по истории, мифологии, культуре абхазского народа. Многие из них утеряны навсегда, восстановлению не подлежат.

Был разрушен памятник основоположнику абхазской литературы Дмитрию Гулиа в Сухуми.

В войну без вести пропал один из лучших абхазских поэтов cpeднeгo покoления Таиф Аджба, его судьба до сих пор неизвестна. От полученных в бою ран скончалась необычайно одарённый молодой поэт Саида Делба.

Погиб также русский поэт Александр Бардодым, выпускник Литературного института им. А.М. Горького. Александра Бардодыма, человека светлого, самозабвенно любившего нашу древнюю землю, благодарно помнят в Абхазии.

После войны несколько лет Абхазия находилась в жёсткой блокаде, не имея полноценных связей с внешним миром. Поставленная на грань выживания, республика напрягала все силы, чтобы сохранить себя и свою независимость.

Но, как известно, не хлебом единым жив человек, и если вопрос с «хлебом» решался как-нибудь, то с духовной пищей дела обстояли куда сложнее. Только в 1997 году – спустя почти пять лет по окончании боевых действий! – к нам поступили первые литературные, научные журналы из России, и то не все. А книг и сегодня – за редким исключением, в порядке личной инициативы привозимых из России отдельными торговцами – в книжных магазинах, как правило, не увидишь. Весьма ограниченное их количество поступает в Центральную республиканскую библиотеку, и то благодаря разным российским и международным благотворительным фондам. Правда, в последние пять-шесть лет появился Интернет, но, чтобы быть в курсе литературных событий, одного Интернета мало. Соответственно изучение мировой и русской литературы в средней и высшей школах остановилось на середине 80-х годов прошлого века.

Всё это ведёт к постепенному вытеснению Абхазии из культурного пространства России. Вынужденная самоизоляция означает, что культура, литература в особенности, неминуемо захиреет. Невключённость Абхазии в российские и мировые интеллектуальные процессы мешает ей быть созвучной эпохе, отвечать вызову времени. Не имея возможности вполне реализовать себя на родине, образованные молодые абхазы вынуждены уезжать в другие страны. Обескровливается национальный культурный потенциал, аудитория писателей, художников, музыкантов, способная воспринять их посыл, редеет. Кроме того, уровень образования в Абхазии оставляет желать лучшего. Воспитать одного хорошего читателя, зрителя, слушателя – задача не из лёгких, тем более когда идёт всеобщая переоценка ценностей. Ведь и Абхазии коснулась капитализация постсоветского пространства со всеми вытекающими отсюда разрушительными последствиями, в первую очередь – в духовной сфере.

Нынешнее руководство республики во главе с президентом Сергеем Васильевичем Багапшем ответственно подходит к вопросам культурного строительства, ибо осознаёт, что молодое абхазское государство будет интересно миру в том числе и уникальностью, самобытностью своей культуры. Малочисленный абхазский народ может самосохраниться благодаря не только мужеству и стойкости, но и духовным ценностям, закреплённым в его обычаях и традициях, в его древнем языке, в его культуре.

Несмотря на тяжёлые испытания, выпавшие на долю абхазского народа за последние 15 лет, абхазские писатели и сегодня выполняют задачу по сохранению и развитию своего духовного наследия. Значимость и весомость для нашего общества художественного слова подтверждает издание в 2001 году «Антологии абхазской поэзии», осуществлённое Александром Анквабом и Онери Бебия (составитель Мушни Ласуриа). В двух объёмистых томах отражён вековой путь абхазской поэзии на примере её лучших образцов. Несомненно, выход «Антологии» – одно из важнейших культурных событий постсоветской Абхазии, знак того, что тяга к красоте в нашем народе неистребима.

В настоящее время у нас выходит несколько литературных журналов. Главный из них – журнал «Алашара» («Свет»), возглавляемый талантливым поэтом и прозаиком Анатолием Лагулаа. Первый абхазский литературный журнал (он недавно отметил полувековой юбилей) «Алашара» наиболее полно отражает современное состояние абхазской словесности. В нём печатаются достойные авторы. Новые имена, как правило, получают путёвку в большую литературу, по заведённой уже традиции один номер в году целиком посвящён дебютантам. Редакцией журнала «Алашара» и правительством Абхазии учреждены ежегодные премии за лучшие публикации в жанре прозы, поэзии и критики.

Помимо этого, издаются двуязычный – на абхазском и русском – альманах «Акуа» («Сухум»), «Литературная газета» – приложение к газете «Апсны», детский иллюстрированный журнал «Амцабз» («Пламя»).

Сегодня в Абхазии имеются две писательские организации: Союз писателей и Ассоциация писателей. В общей сложности они объединяют до ста литераторов, пишущих на абхазском, русском, армянском языках. Правительством запущено несколько проектов, целью которых является улучшение социального положения писателей, художников, работников искусства. Зарплаты и гонорары в Абхазии на порядок ниже, чем в России, и в этих условиях речь порой идёт просто о физическом выживании.

С переводами на русский язык произведений абхазских писателей ситуация сложная, и с каждым годом она только ухудшается. Профессиональных переводчиков, одинаково хорошо владеющих и абхазским и русским, имеющих опыт художественного перевода, попросту нет. Даже найти человека, который смог бы сделать добротный подстрочник, бывает сложно. Есть необходимость в издании журнала, который давал бы русскоязычному читателю как в Абхазии, так и за её пределами достаточное представление об абхазской литературе. Журнал собрал бы вокруг себя имеющиеся переводческие силы, привлёк бы переводчиков из России. К этому делу могли бы подключиться и российские писательские организации.

Надо решать вопрос об отправке талантливой абхазской молодёжи в Литературный институт им. А.М. Горького для обучения переводческому искусству.

Традиционные литературные связи между Россией и Абхазией прерваны, они носят, скорее, частный характер, на уровне личных знакомств, давних дружеских отношений. Говорить о тесном творческом содружестве, как было когда-то, к сожалению, не приходится. А новое поколение писателей уже и вовсе не знает друг друга. Правда, в последнее время наблюдается некоторый прогресс в этом направлении. Так, в мае нынешнего года, когда отмечался 90-летний юбилей классика абхазской литературы Баграта Шинкубы, в Абхазию приехала большая группа российских писателей, что лишь украсило праздник, влив свежую струю в литературный процесс.

Но системности нет. Поэтому современная абхазская литература неизвестна российскому читателю, a ведь зa последние годы создано немало талантливых произведений, отражающих военные и поствоенные реалии в жизни Абхазии.

Сегодня абхазский язык, на котором создаётся собственно абхазская литература, переживает не лучшие времена. Глобализация, засилье электронных СМИ, удобоваримость культурных и поведенческих клише приводит к тому, что молодое поколение абхазов зачастую не знает родного языка. В этом случае говорить о полноценном функционировании литературы в национальном самосознании можно лишь с известной оговоркой. Проблема языка стоит остро, решать её надо безотлагательно.

В сегодняшней абхазской литературе активно работают представители разных поколений. Старшее представлено такими известными поэтами и писателями, как Алексей Гогуа, Шалоди Аджинджал, Джума Ахуба, Платон Бебия, Николай Квициниа, Виталий Амаршан, Нелли Тарба, Терент Чаниа, Мушни Ласуриа, Мушни Микаиа, Николай Хашиг...

Среднее поколение представляют Рушбей Смыр, Инна Хашба, Рауль Ласуриа и др. К более молодым относятся Анатолий Лагулаа, Гунда Квициниа, Гунда Саканиа, Сергей Агындиа, Заира Тхайцук, Энвер Ажиба и др.

В Абхазии живут немало русскоязычных писателей. Произведения Надежды Венедиктовой и Константина Гердова известны и в России.

Многие абхазские литераторы пишут и на русском, в основном произведения публицистического характера. Есть и двуязычные писатели. Одним из них был безвременно ушедший Даур Зантария, создавший и на абхазском и на русском замечательные произведения.

Да, на долю Абхазии и её народа выпадали тяжкие испытания. Но мы полны веры в будущее, в возрождение своей республики, её культуры, в сохранение и развитие абхазского языка, а значит – и литературы тоже.

Литературная газета, 19.03.2008.
http://www.lgz.ru/article/3616/

________________________________________


Чем привлекает меня Альтернативный старт?

Сегодня, по прошествии пятнадцати-двадцати лет после конфликтов на Южном Кавказе, стало очевидно, что миротворческий процесс, в основном осуществляющийся при поддержке различных международных организаций, пришёл к определённому кризису.
На этом фоне возникновение Альтернативного старта с его идеей нового, не общепринятого подхода к решению старых проблем, с его попыткой влить свежую, освобожденную от конъюнктуры кровь в миротворчество, явление, бесспорно, позитивное.

Чем привлекает меня Альтернативный старт? В первую очередь, мне нравится команда. Я бывал на многих встречах по линии народной дипломатии, каждая из них была по-своему интересна и полезна, некоторые запомнились надолго, но всё же две встречи Альтернативного старта, на которых я присутствовал, оставили неизгладимое впечатление. Прежде всего открытостью этих встреч. Каждый, или почти каждый говорит то, что думает, как правило, без оглядки, без опаски, как воспримут наши слова в родном сообществе – такой страх существует, тут уж ничего не поделаешь. Обсуждения проходят серьёзно, но и весело, «без комплексов». Обсуждаются самые острые проблемы Южного Кавказа.

А наши посиделки после «официальной части» – вот здесь и происходит реальное «сближение народов». Мы говорим обо всём, постепенно убеждаясь в том, что и так вроде давно нам известно, – все люди, все народы похожи друг на друга, у всех одни проблемы, у всех одни надежды. (Это звучит как клише, азбучная истина, но сколько бед произошло на Южном Кавказе именно из-за того, что мы забыли простые, но главные вещи.) А значит – возможно взаимопонимание, сотрудничество, добрые взаимоотношения.

Проблем на Южном Кавказе накопилось много, попытки решить их пока не имеют успеха, народы, некогда считавшие себя братьями, потом ставшие врагами, всё дальше и дальше отдаляются друг друга. С признанием Россией Абхазии и Южной Осетии угроза новой войны в этих республиках минимизировалась, но продвижения в налаживании добрососедских отношений с Грузией нет. Не решена проблема Нагорного Карабаха.

От этого страдают все. Экономическое, социальное, культурное развитие большинства, если ни всех, стран Южного Кавказа низкое, перспективы у нас неутешительные. Мы отстаём всё больше и больше, самобытная культура наших народов хиреет, а кроме неё нам, в общем-то, нечего предъявить человечеству.

Из всего этого следует, что самой главной задачей для нас является установление долгосрочного, ещё лучше – вечного мира на Южном Кавказе. И все усилия в этом направлении надо приветствовать. В том числе и усилия Альтернативного старта.

Март 2010

http://www.southcaucasus.com/old/index.php?page=publications&id=2488

_____________________________________


Взаимоубийством народы Южного Кавказа занимаются уже два десятилетия

Предисловие автора к публикации на «Альтернативном старте» романа "Берег ночи"

Автору трудно, даже не полагается говорить о своём произведении – всё, что он хотел сказать, он уже сказал, написав его. Что из этого вышло – судить читателям. Автору же остаётся «умереть», то есть замолкнуть и… писать новую книгу – если у него остались силы и время.

Тем не менее хочу несколькими словами предварить появление на сайте «Альтернативного старта» моего романа.

Взаимоубийство – так по-абхазски называется война. Жестоко, но и честно, без смягчающих эвфемизмов. Такое название, видимо, идёт из далёкой давности, когда человек называл ещё вещи своими именами, непосредственно, открыто, когда пресловутая политкорректность ещё не была в ходу.

И этим взаимоубийством народы Южного Кавказа занимаются уже два десятилетия. Горячие фазы мы уже будто прошли, хотя то там, то здесь вспыхивают очаги противостояния, унося новые жизни. Иногда бывают более или менее долгие затишья, перерывы – от усталости ли, миротворческого пыла посредников ли, благополучного расклада мировых сил ли. При этом всё равно не видно света в конце тоннеля. Выросло поколение, ничего, кроме войны, не знающее, поколение, культурный уровень которого опасно низок. А это чревато эскалацией агрессии, выплеском дремучих националистических сил, новыми войнами.

Грузино-абхазское взаимоубийство 1992–1993 годов унесло более трёх тысяч абхазов. Это большая трагедия для нашего малочисленного народа. Мы ещё не смогли восполнить эту потерю, хотя с тех пор прошло достаточно много времени. Погибли также тысячи грузин.

И абхазы, и грузины, убитые на этой войне, в основном были люди молодые, они хотели жить, а не умирать.

Главные зачинщики – те, кто давал приказ идти на Абхазию танками, – ещё живы, они спокойно доживают свою старость в особняках, под надёжной охраной и с чувством своей правоты.

Наше сознание повернётся к миру, мы уйдём от угрозы новых конфликтов, когда виновники наших войн будут названы и осуждены. Это долг каждого общества, считающего себя цивилизованным. Другого пути установления прочного, долгого мира на Южном Кавказе, кроме как пути самоочищения и раскаяния, нет.

Я не отвожу нам, абхазам, роль только жертвы. При всей трагичности нашей истории, ограниченности наших ресурсов, нашей зависимости от внешних сил, многочисленности обступающих нас со всех сторон угроз, соглашаться с ролью жертвы – значит признать своё поражение, значит закрыть своими руками себе путь в будущее. Более того, это значит пытаться избегнуть ответственности за свои поступки, за свои ошибки, за свою вину.

Но, опять-таки, не было бы пролито столько крови, совершено столько злодеяний, если бы не август 1992 года, когда была развязана война.

Мой роман не только о войне. Но он и о том, что война убивает всё живое, убивает и тех, кто выжил, кто защищал родину – как бы достойно, благородно это ни было. Наверно, в этом вся трагическая судьба нашего поколения, так и не вернувшегося с войны, потерявшегося на ней.

10.06.2010

http://southcaucasus.com/old/index.php?page=publications&id=2505

_______________________________________


Предисловие к книге О. Дамениа "Абхазия на рубеже веков (опыт понятийного анализа)" (2011)

От редактора

Каждый народ считает свой образ жизни самым правильным и стремится сохранить его, передавая потомству с накопленным опытом и свое видение вещей. Но каждый народ не живет на острове, отгороженном от остального мира. Мир активно вмешивается в его жизнь, меняя, порой корежа ее. Малочисленному народу трудно, а иногда и невозможно, противостоять этой волне.
Если в советской империи мы, имея свою автономную нишу, были более или менее защищены, то с развалом СССР, последовавшей войной и обретением независимости мы оказались с миром один на один, будто внезапно открылись все двери и отовсюду подули ветры. Сумев отстоять свою свободу, наш народ оказался под другой угрозой — потери своей национальной идентичности.
Что делать в этой ситуации, чтобы сохранить себя, свою непохожесть на других, свою культуру, т. е. остаться самим собой, не потерять необщее выражение своего лица?
Над этими вопросами размышляет в своей книге философ Олег Дамениа. Проанализировав исторический и духовный опыт абхазского народа, особенности его культуры в контексте культур других народов Кавказа и вообще мировой культуры, на большом фактическом материале, с привлечением научных, литературных источников, он предлагает свое решение проблем, стоящих перед нами.
О. Дамениа не скрывает сложности этих проблем, он меньше всего озабочен поиском утешительных формулировок, паллиативов. Он ищет истину, а это порой чревато горькими открытиями, и таких горьких открытий читатель найдет в этой книге немало.
Это может вызвать неприятие определенной части абхазов, не склонных к саморефлексии, все еще продолжающих жить по готовым дедовским образцам. Но без знания, а главное — озвучивания правды о себе никакой народ не сможет прорваться в будущее, он будет вечным заложником мифического прошлого.
Разумеется, не со всеми выводами О. Дамениа нужно и должно соглашаться. Так, вряд ли одно лишь возрождение абхазского села способно решить проблемы сохранения и развития абхазского этноса, абхазской идентичности. Мы должны стать полноценной частью человеческой цивилизации, и здесь не обойтись без города, без городской культуры, хотя город с его размытой моралью представляет определенную угрозу для малочисленного народа. Городская жизнь полна соблазнов, она сложна, и человеку необходимо иметь сильные адаптивные способности — не только чтобы выжить, но и сохранить свой духовный мир цельным, сохранить незамутненным свое понимание добра и зла. (Речь идет о новых горожанах, бывших сельских жителях, которых в послевоенное время среди нашего народа стало много и которые оказались неприспособленными к городской жизни и стремительно теряют свое абхазское лицо.) Но и для самореализации город представляет гораздо больше возможностей.
Очевидно, что за последние сто лет наша культура, как правило, творилась в основном в городе. Другое дело, что наши города, в том числе и столица, не стали вполне абхазскими, в них мало абхазского колорита и, самое опасное, мало абхазской речи.
Каждая культура самоценна, она не нуждается в оправдании и отражает духовную сущность народа, создавшего ее, его вочеловечение на долгом историческом пути. Так же и абхазская культура, она является частью общечеловеческой культуры, ее сохранение и развитие — столь же важная, если не самая главная, задача в ряду других задач, стоящих перед нашим молодым государством.
Олег Дамениа написал честную книгу, не покривив душой, не спрятавшись за вымыслами и утопиями. Его глубоко волнует будущее Абхазии и абхазского народа. Через не всегда приглядную правду о нас сегодняшних он ищет пути в будущее, и этот поиск по определению не может не рождать надежды.

(Опубл. в издании: Дамениа О. Н. "Абхазия на рубеже веков (опыт понятийного анализа)". - СПб.: Издательство "Юридический центр-Пресс": 2011. С. 11-12.)

_________________________________________


Выступление на праздновании 80-летия Союза писателей Абхазии
(5 декабря 2013 года)

Уважаемый Президент!
Уважаемые гости и участники торжества!
Абхазская литература не была малокровным приложением к советской литературе. Географическая же окраинность в великой империи имела свои преимущества. Недреманное око цензуры не успевало следить за тем, что происходит в «маленькой солнечной республике», благодаря чему основному корпусу абхазской литературы, во всяком случае, ее лучшим, вершинным произведениям в той или иной степени удалось избегнуть идеологической ангажированности.

Сказки, мифы, предания о Нартах – на этом мощном фундаменте построилась абхазская литература. И до сих пор коллективное творчество нашего народа остается образцом художнической смелости и свободы, искусного владения словом, интуитивного постижения сути вещей.

Скоро сто лет, как был написан первый абхазский рассказ «Под чужим небом» Дмитрием Гулиа, чье мужество и вера в свой народ, в его творческую силу является примером для всех нас, пытающихся воплотить в слове образ и дух своего времени.

И смысловое название, и глубокое проникновение в абхазский характер, и чисто художественные достоинства этого рассказа делают его главным произведением нашей литературы. Можно говорить о том, что Гулиа расшифровал один из национальных кодов абхазов. Это частое легкомысленное, на грани преступной беззаботности отношение к себе и своей судьбе, да и к жизни и судьбе ближнего тоже, и трепетная, беззаветная, беспредельно преданная любовь к родной земле. Между этими двумя полюсами, одним – вялым и равнодушным, другим – пылающим, заключена и проходит наша жизнь. Если мы сумеем первую часть этого «генома» перелицевать в сторону более продуманных и ответственных решений и поступков личности, изжить комфортный, оправдывающий нашу душевную леность скепсис, дела наши, наверно, пойдут лучше. И здесь литература может сыграть определенную роль.

Да, художественная литература не учреждение по исправлению нравов, она чаще называет болезнь, но почти никогда не лечит ее, это уже задача других, в том числе общественных структур. Но общество, зная о высоких «диагностических» способностях литературы, ее опережающей зоркости, тонкой чувствительности ее инструментов, обязано поддерживать литературу всеми силами. Это в интересах самого общества. Литература – зеркало, куда общество время от времени должно глядеться. Хотя нельзя ожидать от нее прямой практической пользы, свою работу по изменению, расширению сознания она делает. И это не может со временем не дать результатов. Правда, мы никогда не узнаем об этом – проследить за тем, какими кротовыми норами проза или стихи проникают в человеческое сознание, оседают там, а потом и определяют его, никому еще не удавалось. Но точно знаем, что проникают, расширяют, изменяют.

Наверно, со своего пригорка мир видится несколько по-другому, чем с какой-нибудь Джомолунгмы. Но здесь различие больше визуальное, чем духовное, потому что духовный взгляд способен охватить и самые дальние горизонты. Находясь у «подножья мира», на своем пригорке мы, абхазские писатели, возможно, более проникновенно ощущаем трагические основания бытия еще и потому, что принадлежим к народу, в плоть и кровь которого издавна вошло осознание своей уязвимости, грозящих отовсюду опасностей. Но это и некоторым образом избранничество, ибо жизнь всегда начеку, всегда на грани – это подлинная жизнь, потому мы так остро и пронзительно чувствуем все: и свет и мрак, и добро и зло, и красоту и уродство… Мы устаем от такой жизни, иногда жалуемся на свою судьбу, но это наша судьба и мы должны и дальше нести ее гордо. И об этом тоже наша литература – о том, как мы не согнулись и не думаем сгибаться.

Абхазская литература сегодня, как и наш народ, находится в новых условиях, и трудных, и легких одновременно. Задачи, стоящие перед ней, одновременно и новые, и старые. Старые потому, что она говорила и говорит всегда о человеке, его боли, его надежде. Новые потому, что в нашем самоощущении, самосознании произошли поистине тектонические сдвиги. Отображение в художественных формах этих сдвигов, а значит проба и испытание абхазского языка на новую реальность – задача литературы. У нее будут новые способы выражения, новая оптика, она откажется от многих клише – как собственно литературных, так и относящихся к национальной ментальности. Небо над нами уже не чужое, и оно более требовательное.

Художник – пленник, но и голос, но и судья своего времени. Судья он безжалостный, голос его честный, пленник он надежный – не склонен к бегству. И впредь, уверены мы, абхазские писатели будут говорить о своем времени честно и открыто, как они делали это до сих пор.



© Даур Начкебиа
E-mail: daur2002@mail.ru

© Дизайн и оформление сайта – Алексей&Галина (Apsnyteka)

Яндекс.Метрика